«Это было 10 мая 1955 года в Праге, в гостинице. Я сидел, завтракал. Хорошо помню, что хотел проглотить кусок булки какой-то, которая была на завтрак приготовлена, — вспоминал Мстислав Ростропович. — И в это время по лестнице спустилась женщина. Ну, почти не женщина — почти видение, видение красоты и совершенства. Вот я помню, что этот кусок булки я никак не мог проглотить, — ни туда, ни сюда, — настолько был сосредоточен на наблюдении за этой красотой. Тут же во мне все перевернулось. У меня была только одна целенаправленность, но очень благородная — рассмешить ее. В моей жизни всегда так бывает, когда кто-нибудь мне нравится, я начинаю его смешить. Вот я начал смешить Вишневскую. Смешил ее четыре дня. Она очень смеялась. Я рассказывал все смешные истории, которые знал. И конечно, ее присутствие меня очень вдохновляло. Наконец, на четвертый день, Вишневская явила передо мной свое красивое лицо, прижала красивые пальчики к вискам и говорит: «Не смешите меня, у меня уже масса морщин появилась за эти четыре дня». Но я продолжал смешить, а она продолжала смеяться. Словом — досмеялась…»
Галина Павловна родилась 25 октября 1926 года в Ленинграде, но почти все детство провела в Кронштадте. Ее отец Павел Андреевич Иванов был убежденным коммунистом, бойцом Красной армии, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Мать, Зинаида Антоновна, была наполовину полькой, наполовину цыганкой. Стройная, черноглазая блондинка, очень эффектная, она играла на гитаре и пела цыганские романсы.
В своей автобиографической книге певица писала, что родителей своих она почти не знала. Ее с младенчества воспитывала бабушка — мать отца Дарья Александровна Иванова. Она жила в Кронштадте вместе с мужем, дедушкой Гали, замужней дочерью, — тетей Катей, — и неженатым сыном Андреем. Дарья Александровна взяла Галю к себе, когда той едва исполнилось шесть недель. Она выкормила ее козьим молоком из соски. Жили бедно. Отец, который хорошо зарабатывал, денег на содержание дочки не давал. На всю жизнь Галя запомнила, что люди вокруг называли ее «сироткой» — при живых-то родителях! «Во мне развилось какое-то мрачное упрямство, — писала позднее Галина Павловна в книге. — Все эти качества, конечно, не располагали людей в мою пользу. Только бабушка своим сердцем и умом простой крестьянки почувствовала, поняла, что за моими капризами, а часто и злыми выходками скрывается горькая обида брошенного ребенка. Вероятно, потому и любила меня больше всех своих внуков».
Родители Галины не прожили в браке и пяти лет. Мать, никогда не любившая мужа, все время приводила в дом разных мужчин. Отец отчаянно ревновал, пил, устраивал сцены, и скоро брак распался.
Галина Павловна вспоминала, что страсть к пению появилась у нее очень рано, еще в детстве. «Голос уже в три года был сильный, мощный, никто не понимал, как такой взрослый голос умещается в этой малютке». Гости, приходившие к бабушке всегда просили девочку спеть. И она пела, почему-то непременно залезая для этого под стол. И только заслышав аплодисменты, вылезала и раскланивалась, довольная.
Летом 1941 года 14 летняя Галя находилась на каникулах в Эстонии, где в то время служил ее отец. Там ее и застала война. Отступление советских войск из Тарту было быстрым, почти паническим. Отца в этот момент в городе не оказалось. Девочка успела добежать до летной воинской части и выехала из города на автобусе вместе с летчиками. Ехали днем и ночью, остановились уже в Торжке. Потом Галине с трудом удалось добраться до Кронштадта.
Галина испытала на себе все ужасы ленинградской блокады, которая в 1942 голу унесла жизнь ее бабушки — единственного по-настоящему близкого человека. В школе учили перевязывать раненых, гасить зажигательные бомбы, обращаться с оружием. Отец служил неподалеку, вольнонаемным в продовольственном отделе одной из воинских частей Кронштадта. Но у него появилась новая семья, и о дочери он почти не вспоминал.
После выхода приказа об эвакуации женщин и детей все оставшиеся в городе родственники Гали, — тетя Катя с тремя детьми и дядя Андрей, почти чудом выбрались из Кронштадта по уже начавшему таять льду Ладожского озера. Галина ехать с ними отказалась. Уехал и отец — вывез из города свою новую жену и ее двоих детей. «Я осталась совсем одна», — писала Галина Павловна в воспоминаниях. Брошенная всеми на верную смерть, она уже почти не вставала с постели, когда весной 1942 года ее нашли сотрудники патруля, которые обходили квартиры в поисках тех, кто остался в живых. Девочку доставили в штаб местной противовоздушной обороны, где определили в отряд, выезжавший для помощи гражданскому населению во время бомбежек. Чуть окрепнув, она вместе с другими подростками откапывала раненых в завалах разрушенных домов, оказывала первую медицинскую помощь.
Бойцы отряда жили на казарменном положении, получали военный паек. И скоро, ожив, Галя снова начала петь. Ее сильный и красивый голос заметили, и девушку пригласили в джаз — оркестр морской воинской части, который давал концерты в госпиталях, на кораблях. Все это — после рабочего дня. Подруги валились с ног от усталости и укладывались отдыхать на нары в казарме, а она, чуть передохнув, уже переодевалась в красивое платье и отправлялась выступать перед защитниками Ленинграда.
Когда в январе 1943 года блокада Ленинграда была прорвана, Галина упросила начальника МПВО отпустить ее в Ленинград учиться. Она поступила в открывшуюся музыкальную школу имени Римского-Корсакова, — учиться вокалу, — и устроилась подрабатывать в Дом культуры помощником осветителя сцены.
К тому времени девушка стала настоящей красавицей: стройная фигура, густые волосы, яркие губы, мягкий овал лица — ее внешность привлекала внимание многих молодых людей. Среди них Галина выбрала бравого моряка Георгия Вишневского, за которого вышла замуж, хотя ей не исполнилось еще и восемнадцать лет. Однако, муж и слышать не хотел о том, чтобы Галина продолжала учиться пению, выходила на сцену. Поэтому брак просуществовал только два месяца и распался. От него Галине осталась только звучная фамилия — Вишневская.
В 17 лет Галя поступила на работу в Ленинградский областной театр оперетты. Пойти на прослушивание ее уговорила подружка. «Мы пришли к директору, — вспоминала позднее Галина Павловна, — спели ему по романсу. Сами молоденькие, по 17 лет, фигурки чудесные — ну, нас и приняли. Дали зарплату 70 рублей при норме 20 спектаклей в месяц, плюс 1 руб. 50 коп. суточных, когда театр на гастролях. Через пару дней выпустили меня в «Продавце птиц» Целлера — даму на балу изображать. Надели на меня белый парик, платье с кринолином, затянули талию. Как увидела я себя в зеркало! Господи, ведь об этом я мечтала, умирая от голода и холода! У меня было ощущение, что я всегда ходила в этом платье».
Театр все время был в движении — разъезжали по освобожденным от немцев территориям, выступали в полуразрушенных клубах, чуть ли не в чистом поле. Спали, где придется. Но к выступлениям готовились без скидок на обстоятельства. Этот самоотверженный тон всей труппе задавали несколько пожилых артистов, считавших делом чести не ронять планку, где бы ни приходилось выступать. « Я всю жизнь благодарна им за эту школу, — отмечала Галина Павловна, — за то, что в самом начале научили меня работать с полной самоотдачей. На сцену приходилось выходить ежедневно, — продолжала она в книге, — Это приучило меня к постоянному тренажу и с тех пор всю свою жизнь я работаю, репетирую каждый день. Суровая школа, пройденная мною в самом начале творческого пути, помогла мне так надолго сохранить голос и сценическую форму. В эти годы я поняла, что искусство — это не кринолины, не сказочно-счастливые короли и королевы, а тяжелый, изнурительный труд. И если хочешь быть большой актрисой, надо быть готовой ко многим жертвам».
Директор Ленинградского областного театра оперетты Марк Рубин вскоре стал супругом Галины. В браке родился сын Илья, который, к несчастью, умер в младенчестве — в 1945 году.
В 1948 голу Галина Вишневская ушла из театра и начала сольную карьеру. Она выступала с эстрадными песнями, но уже начала всерьез задумываться над тем, чтобы начать учиться оперному вокалу. Ее частным преподавателем стала выдающийся педагог, оперная певица Вера Гарина. Сама Вера Николаевна училась пению еще в 19 веке у знаменитой Паулины де Лукка, в Вене. Занятия с Гариной дали Галине Вишневской основные положения вокального искусства, нужные ей в период становления. Через полгода занятий Вишневская обрела полный сопрановый диапазон — две с половиной октавы. А через два года ей открылись все тайны вокального искусства. Она научилась филировать звук, стала обладательницей большого вокального дыхания, крепких и безотказных верхних нот. Вскоре Галина с успехом исполняла арии из опер Верди, Пуччини, Чайковского.
Переломным в судьбе Галины стал 1952 год, когда двадцатишестилетняя вокалистка решилась принять участие в конкурсе, который объявил Большой театр. Первый тур проходил в Ленинграде в Доме актеров, второй и третий — в Москве, в Большом театре. «По совету Веры Николаевны я пела арию Аиды в сцене «Берег Нила», — вспоминала Галина Павловна. — В ней можно было показать и диапазон, и владение голосом, и профессиональную выносливость». В результате она была принята в молодежную группу Большого театра. При том что диплома о профессиональном образовании у нее на тот момент не было.
Вишневская дебютировала в феврале 1953 года с небольшой партией пажа в «Риголетто», но скоро пела уже главные партии в «Евгении Онегине», «Аиде», «Войне и мире», «Каменном Госте» и «Лоэнгрине». Вскоре она превратилась в настоящую приму Большого театра, а с 1955 года Галину стали выпускать на гастроли, сначала в социалистические страны, а затем и в капиталистические. Она побывала в Италии и Франции, Японии и Канаде, Новой Зеландии и США. Ей рукоплескали лучшие театры мира.
«В лице Вишневской перед нами — редкий синтез качеств, необходимых для оперного певца, — писал известный музыковед Иннокентий Попов. — Причем каждое из них выражено необычайно ярко. Голос почти трехоктавного диапазона, беспредельно богатый разнообразными тембровыми оттенками, редкое чувство фразы, музыкальность, которой могут позавидовать не только коллеги по профессии, но и крупнейшие инструменталисты. Яркая, броская красота, словно самой природой созданная для огромных оперных подмостков, высокоразвитое чувство сцены, актерский темперамент, эмоциональный накал которого, кажется, никого не может оставить равнодушным. Мудрено ли, что чуть ли не каждая новая работа Вишневской превращается в значительное художественное событие?»
И вот на заре карьеры, уже получив признание, Галина встречает Мстислава Ростроповича. «Я не перед чем не останавливался. Я спускал все деньги на цветы, — вспоминал знаменитый музыкант. — Я кидал ей под ноги пальто, чтобы она могла перейти через лужу». «Ну, как вы думаете? — Галина Павловна пожимала плечами. — Кто выдержит такой натиск? Я не выдержала. Как можно рассказать любовь? Это — жизнь…»
«Когда мы пришли расписываться, я очень стеснялся, — продолжал Мстислав Леопольдович. — Потому что я первый раз женился, у меня не было опыта в этом смысле. Ну, когда мы пришли, там такая пышная дама сидела за столом, — продолжал он. — Галина Павловна сказала, мол, вот, я хочу выйти замуж. Эта женина с таким восторгом смотрела на Вишневскую! И когда она переводила взгляд на меня, у нее появлялось в глазах какое-то свинцовое выражение во взгляде. Она явно внутренне порицала Вишневскую за ее выбор. Потом очень вежливо: Галина Павловна, Галина Павловна, как я рада. Мне — коротко: давайте ваш паспорт. Я дал паспорт, она долго писала мою фамилию и вдруг она прониклась ко мне сочувствием. Она посмотрела на меня и сказала: «Товарищ, вот что это за фамилия? Даже произнести невозможно. У вас сейчас — последний шанс. Возьмите фамилию Вишневский. Как красиво! Галя была в полном восторге от этой тирады. Но я покраснел, отказался от такого предложения, но чувствовал себя неловко. Говорю, знаете, я тоже в своей профессии что-то представляю, так что останусь при своем».
«Судьба артистов? Ну, вот всю жизнь, мы в течение года обычно шесть месяцев жили врозь, — отмечала Галина Павловна. — Он приезжал с гастролей, я уезжала и наоборот. У меня — театр, а у него кроме заграничных гастролей, и по Советскому Союзу много ездил. Опять же — консерватория, где у него было двадцать учеников! Очень отнимало, скажу честно, очень! — признавалась Галина Павловна. — Не хватало. Я плакала, скандалила — все было в жизни. Говорила, уйду от тебя, я тебе не нужна. Он: «Для тебя все стараюсь!». А ты спроси, что мне надо?! Ты для меня стараешься, а мне надо, чтоб ты дома был!».
«Вообще, я не ожидал, что мы сорок один год проживем вместе, — вторил Ростропович. — Я знал свой характер, очень ревнивый, очень такой взрывчатый».